Однажды по дагестанскому радио передали песню на мелодию Чакул Жари. Все обратили внимание на мелодичность и лиричность музыки, но никто не знал, кто такая Чакул Жари. Позже бабушка рассказала мне печальную повесть о талантливой женщине — лачке Чакул Жари.

      Она была уроженкой селения Кумух, вернее, той части Кумуха, которая называется Табахлу, откуда родом и наш космонавт Муса Манаров.

      Еще девочкой Жари изумительно пела, сама сочиняла слова и мелодию. Жари была хороша собой, особенно когда пела, от нее невозможно было оторвать глаз. Ни одна свадьба, ни одно торжество не проходило в Кумухе без участия певуньи. Люди, приглашенные на свадьбу, заранее интересовались, будет ли петь Чакул Жари. Когда к знатным людям Кумуха приезжали гости, чтоб украсить свой прием, обязательно приглашали Жари. Волшебный голос красавицы чаровал мужчин, а женщины украдкой вытирали слезы. В нее влюблялись и стар, и млад, за ней бегали парни, иные богачи даже сватались к ней, но получив отказ, распространяли о девушке грязные слухи. Но Жари была не из тех, чтобы обращать внимание на сплетни, она стойко выносила клевету, считая их недостойными ее. Любя свои песни, она пела много и охотно, ее не приходилось упрашивать. Казалось, что песни для нее были отдыхом, настолько легко, плавно и свободно лился ее голос. Сочиняла она ва все праздники, на появление на свет чьего-нибудь желанного первенца, на сватовство, звучали песни и о кумухском базаре, и о многом другом.

      Рассказывают, как в нес был влюблен кумухский богач Шалла, оказавшийся в это время вдовцом. Он был заносчив, хвастлив и уверен в том, что нет на белом свете девушки, которая не пошла бы за него: ему стоит только мигнуть ей.

      Тщеславный Шалла стал оказывать внимание Жари, девушка не обращала на него внимание и это задевало и оскорбляло. Он посылал к ней женщин-сводниц, но получал отказ. Наконец-то Шалла всерьез стал свататься, будучи уверенным, что она с радостью даст согласие. Но Жари - отказала. Дело не кончилось одним отказом. Доведенная до отчаяния его ухаживаниями, Жари сочинила о нем саркастические куплеты и спела на чьей-то свадьбе. До нас дошла одна строфа из этих куплетов:

Шаллу самого не хотела бы.
Хотела бы его шелка.
На белой его веранде.
Хотела бы какао пить...

      Так и не вышла Жари за Шаллу, а стала женой парня по имени Исмаил. Жили они дружно, растили детей, но Жари по-прежнему пела, а муж ее, сидя где-нибудь на крыше, с удовольствием слушал песни своей любимой, исполняющей их где-либо на торжествах.

      Однажды богатый кумухец Абдулпатах выдавал замуж свою сестру Туту-бике за богатого кюринца, то есть лезгина. Межнациональные браки были обычным делом у кумухцев. Посаженной матерью для невесты выбрали родственницу, по имени Салихат, Но ее так называли в глаза, а за глаза не иначе как Сякку, пренебрежительно от имени Салихат. Эту женщину и ее мужа — чиновника-переводчика Кулибутту сельчане не любили за чванливость, жадность и завистливость. К тому же Кули-бутта был взяточником, ни стеснялся брать даже у бедняка. В народе ходила шуточная песня крысы, попавшей в ловушку, которая завешала свои части тела кумухским чиновникам. Так эта крыса говорит:

Мои зрячие глаза Кулибутте отдайте, Чтоб изподлобья смотреть на взятки свои.

      Жари тоже была приглашена на эту свадьбу со своим мужем, родственниками со стороны жениха, прибывшими за невестой из Кюри, так понравилась Жари и се песни, что они попросили Абдуллатаха послать в Кюри с невестой и эту женшину. Чакул Жари послали в качестве младшей посаженной матери невесты, ибо было принято назначать двух посаженных матерей невесты. В обязанности старшей входило решать все вопросы с родственниками жениха, а младшей заниматься туалетом невесты, прислуживать ей.

      Родственники жениха одаривали обеих разными подарками. Когда невесту брали из другого села, то свадебная процессия отправлялась на разукрашенных лошадях с музыкой и песнями.

      С восходом солнца из ворот Абдулпатаха двинулась по селению процессия с песнями и танцами. Впереди всех с бубном в руках шла красивая и статная Чакул Жари, украшая всю свадьбу. Все, кто вышел провожать невесту, любовались ею. На окраине села их ожидали приготовленные лошади, разукрашенные серебряными сбруями и разноцветными шелками.

      К вечеру они прибыли в селение жениха, где родственники жениха ждали гостей далеко за селом. По обычаю кюринцев, начиная от ворот до комнаты невесты, постелили шелка, по которым прошла невеста в комнаты, а затем шелка собрали и отдали посаженным матерям. Тут же предложили невесте снять одежду, в которой она пришла из отцовского дома, нарядив в свою, а снятую, по обычаю, тоже отдали посаженным матерям.

      Кюринцы, не знавшие ничего ни о Сякку, ни о Жари, решили, что Жари самая близкая и знатная родственница невесты, поэтому оказывали ей особое внимание, одаривая дорогими подарками за танцы, песни, благородство и красоту. Одним словом, кюринцы были в восторге от Жари, что сильно задевало Сякку.

      Побыв у жениха три дня, ибо свадьбу играли три дня и три ночи, на четвертый гости собрались домой. Кюринцы приготовили для всех дорогие поларки, навьючив 15 лошадей, из которых шесть лошадей для посаженных матерей.

      Прибыли в Кумух, как принято, пошли в дом невесты. Шесть навьюченных лошадей, что предназначались для посаженных матерей, Сякку отправила к себе домой. Возвращаясь от хозяев свадьбы, Жари пошла к Сякку за своей долей подарков.
— Кто ты такая? — сказала Сякку, — скажи спасибо, что сочли за человека и взяли с собой. А подарки эти дали нам, родственникам невесты.

      Когда "Жари уходила, Кулибутта подал ей немного грецких орехов для детей, ио она, подойдя к собачьей конуре, бросила орехи собаке, и раздираемая злостью и обидой, пошла домой. Через некоторое время на одной свадьбе Жари разоблачила Сякку и Кулибутту, сложив саркастические стихи об их бессовестном постунке, алчности и подлости. Песня была очень интересная, все кругом хохотали и просили Жари повторить еще и еще раз. Кулибутта пришел в ярость. Он служил чиновником царской охранки в качестве переводчика. С окрестных сел приходили к нему люди, чтобы написать заявление или письмо на русском языке, за что он с них сдирал шкуру. Разъяренный Кулибутта тут же написал жалобу в Тем ир-Хан-Шуру на Чакул Жари, якобы она сочиняет и исполняет аморальные песни против царя, пьет, гуляет и развращает кумухских женщин. Жалобу эту подписали несколько родственников и дружков. Из Шуры пришло решение шариатского суда — сослать Чакул Жари в Сибирь.

      Это страшное известие поразило кумухцев. Люди стали просить, ходатайствовать за Жари — но тщетно. Настал день отправки Жари в ссылку. Все кумухцы собрались к табахлинскому озеру, где ожидали чиновники с повозкой, на которой должна была ехать осужденная. Через некоторое время привели Жари, одетую во все черное, а сверху одежды был накинут теплый шерстяной платок. Когда она поднялась на телегу, ее дети с ревом бросились к матери- Все заплакали. Исмаил, муж Жари, пытался успокоить детей, но те так прижались к матери, что невозможно было оторвать. Полицейские оторвали детей и отдали отцу. Поднявшись на телегу, Жаризапела:

Не жалко головы своей,
По сиротам слезы лью,
Люди, сжальтесь над птенцами,
Лишившихся матери родной.

Отсох бы язык у того,
Кто меня оклеветал,
Отпали бы пальцы у тех,
Кто приговор гнусный подписал
Завидую Абдулпатаху,
У которого тысяча овец,
Будь половина у меня,
Слилась бы я дочерью пророка...

      Аробшик ударил плетью лошадей, и они понеслись, оборвав песнь, которую пела Жари, обливаясь горькими слезами. Весть о том, что из Кумуха везут сосланную певицу, дошла до Цудахара раньше, чем полицейская повозка доехала туда. У цудахарцев и кумухцев были тесные связи. Приезжая на базар, цудахарцы останавливались у своих кунаков, и те, в свою очередь, тоже гостили у цудахарцев, Знали они и язык друг друга. Песни Чакул Жари были популярны и в Цудахаре, поэтому, услышав о несчастье, народ Цудахара, обливаясь слезами, пришел проститься с любимой певицей, ротовая, прощаясь с друзьями, спела им песню строки из которой дошли и до наших дней:

Когда меня увозили из родного Кумуха, почему не свалилась Столб-скала на меня? По Хут-хутинским ущельям Мой стон раздавался-, Но не иышли мне навстречу Девушки из Куркли. Чем спелые абрикосы В фруктовых садах, Слаще и милее мне Были родные места.

      Когда привезли Жари в Темир-Хан-Шуру, ее земляки, проживающие в Шуре, услышав о несчастье, постигшем певицу, стали хлопотать об облегчении ее участи, но все безуспешно. Еле добивались хотя бы встречи с ней.

      Через несколько лет один кулинец, проездом остановившийся в Кумухе, на годекане ругал кумухских мужчин, что они допустили ссылку безвинной и талантливой женщины. — Ваппабай, какой изумительной красоты была женщина! Как она пела! Никогда, сколько буду жить, не смогу забыть ее. И кулинец прочитал наизусть слова, что пела Чакул Жари в Темир-Хан-Шуре:

Нет у меня бумаги, чтоб письмо написать.
Вместо письма заберите мою разорванную душу.
Нет у меня чернил, черные буквы вывести.
Вместо жемчужных слов возьмите слезы мои.

С моего язым всегда падали жемчуга.
Лютые враги заставил к огонь извергать.
Ноги из слоновой кости, что по цветам ходили.
Подлые чиновники в цепи заковали...

      Из Шуры Жари отправили дальше, и больше никто не видел и ничего не слышал о ней. В Кумукс оставались дочь Чакул Жари Зулейхат и сын Сулейман. Зулейхат была красивой н обаятельной, как мать, но таким талантом не обладала. Она вышла замуж за односельчанина, проживающего в Харькове, куда и уехала с ним. В Кумух не приезжала, в послевоенные годы умерла и ее похоронили в Харькове.

      Сын Чакул Жари, Сулейман, в возрасте восемнадцати лет уехал в Баку на заработки и больше не вернулся. Рассказывают, что он там принимал активное участие в революционных событиях и приезжал в Темир-Хан-Шуру по поручснию Бакинского ревкома, что с ним дальше стало никто не знает.

      В наши дни по дагестанскому радио изредка передают изумительно красивые мелодии Чакул Жари - что является светлой памятью о талантливой женщине, загубленной жестокими людьми.